— На какие средства построен аппарат? — спросил Скайльс.
— Материалы дало правительство. Частью на это пошли мои сбережения.
Лось и Скайльс вернулись к столу. После некоторого молчания Скайльс спросил неуверенно:
— Вы рассчитываете найти на Марсе живых существ?
— Это я увижу утром, в пятницу, 19 августа.
— Я предлагаю вам десять долларов за строчку путевых впечатлений. Аванс — шесть фельетонов, по двести строк, чек можете учесть в Стокгольме. Согласны?
Лось засмеялся, кивнул головой, — согласен. (Скайльс присел на углу стола писать чек.)
— Жаль, жаль, что вы не хотите лететь со мной: ведь это, в сущности, так близко, ближе, чем до Стокгольма.
СПУТНИК
Лось стоял, прислонившись плечом к верее раскрытых ворот. Трубка его погасла.
За воротами до набережной Ждановки лежал пустырь. Несколько неярких фонарей отражались в воде. Далеко — смутными и неясными очертаниями возвышались деревья парка. За ними догорал и не мог догореть тусклый, печальный закат. Длинные тучи, тронутые по краям его светом, будто острова, лежали в зеленых водах неба. Над ними синело, темнело небо. Несколько звезд зажглось на нем. Было тихо, — по старому на старой земле. Издалека дошел звук гудящего парохода. Серой тенью пробежала крыса по пустырю.
Рабочий, Кузьмин, давеча мешавший в ведерке сурик, тоже стал в воротах, бросил огонек папироски в темноту:
— Трудно с землей расставаться, — сказал он негромко. — С домом и то трудно расставаться. Из деревни, бывало, идешь на железную дорогу, — раз десять оглянешься. Дом, — хижина, соломой крыта, а — свое, прижилое место. Землю покидать — пустыня.
— Вскипел чайник, — сказал Хохлов, другой рабочий, — иди, Кузьмин, чай пить.
Кузьмин сказал: — так-то, — со вздохом, и пошел к горну. Хохлов — суровый человек, и Кузьмин сели у горна на ящики, и пили чай, осторожно ломали хлеб, отдирали с костей вяленую рыбу, жевали не спеша. Кузьмин, сощурившись, мотнув редкой бородкой, сказал в полголоса:
— Жалко мне его. Таких людей сейчас почти что и нет.
— А ты погоди его отпевать.
— Мне один летчик рассказывал: поднялся он на восемь верст, — летом, заметь, — и масло, все-таки, замерзло у него в аппарате, — такой холод. А — выше лететь? А там — холод. Тьма.
— А я говорю — погоди еще отпевать, — повторил Хохлов мрачно.
— Лететь с ним никто не хочет, не верят. Об'явление другую неделю висит напрасно.
— А я верю, — сказал Хохлов.
— Долетит?
— Вот, то-то, что — долетит. Вот, в Европе они тогда взовьются.
— Кто взовьется?
— Как, кто взовьется? Враги наши взовьются. На, теперь, выкуси, — Марс-то чей? — русский.
— Да, это бы здорово.
Кузьмин пододвинулся на ящике. Подошел Лось, сел, взял кружку с дымящимся чаем:
— Хохлов, не согласитесь лететь со мной?
— Нет, Мстислав Сергеевич, — важно ответил Хохлов, — не соглашусь, боюсь.
Лось усмехнулся, хлебнул кипяточку, покосился на Кузьмина:
— А вы, милый друг?
— Мстислав Сергеевич, да я бы с радостью полетел, — жена у меня больная, не ест ничего. С'ест крошку, — все долой. Так жалко, так жалко…
— Да, видимо — придется лететь одному, — сказал Лось, поставив пустую кружку, вытер губы ладонью, — охотников покинуть землю — маловато. Он опять усмехнулся, качнул головой. Вчера — барышня приходила по об'явлению: "Хорошо, говорит, я с вами лечу, мне 19 лет, пою, танцую, играю на гитаре, в Европе жить не хочу, — революции мне надоели. Визы на выезд не нужно?". Что у этой барышни было в голове — не пойму до сих пор. Кончился наш разговор, — села барышня и заплакала: — "Вы меня обманули, я рассчитывала, что лететь нужно гораздо ближе". Потом, молодой человек явился, — говорит басом, руки потные: "Вы, говорит, считаете меня за идиота, лететь на Марс невозможно, на каком основании вывешиваете подобные об'явления?". Насилу его успокоил.
Лось оперся локтями о колени и глядел на угли. Лицо его в эту минуту казалось утомленным, лоб сморщился. Видимо, он весь отдыхал от длительного напряжения воли. Кузьмин ушел с чайником за водой. Хохлов кашлянул, сказал:
— Мстислав Сергеевич, самому-то вам, разве, не страшно?
Лось перевел на него глаза, согретые жаром углей:
— Нет, мне не страшно. Я уверен, что опущусь удачно. А если неудача, удар будет мгновенный и безболезненный. Страшно другое. Представьте так, — мои расчеты окажутся неверны, я не попаду в притяжение Марса: — проскочу мимо. Запас топлива, кислорода, еды — мне хватит надолго. И вот — лечу во тьме. Впереди горит звезда. Через тысячу лет мой окоченелый труп влетит в ее огненные океаны. Но эти тысячу лет — мой летящий во тьме труп! Но эти долгие дни, покуда я еще жив, — а я буду жить только в проклятой коробке, — долгие дни безнадежного отчаяния — один во всей вселенной. Не смерть страшна, но одиночество. Не будет даже надежды, что Бог спасет мою душу. Я — заживо в аду. Ведь ад и есть мое безнадежное одиночество, распростертое в вечной тьме. Это — действительно страшно. Очень мне не хочется лететь одному.
Лось прищурился на угли. Рот его упрямо сжался. В воротах показался Кузьмин, позвал оттуда в полголоса:
— Мстислав Сергеевич, к вам.
— Кто? — Лось быстро поднялся.
— Солдат какой-то вас спрашивает.
В сарай, вслед за Кузьминым, вошел давешний солдат, читавший об'явление на проспекте Красных Зорь. Коротко кивнул Лосю, оглянулся на леса, подошел к столу:
— Попутчика надо вам?
Лось пододвинул ему стул, сел напротив.
— Да, ищу попутчика. Я лечу на Марс.
— Знаю, в об'явлении сказано. Мне эту звезду показали давеча. Далеко, конечно. Условия какие хотел я знать: жалование, харчи?
— Вы семейный?
— Женатый, детей нет.
Солдат ногтями деловито постукивал по столу, поглядывал кругом с любопытством. Лось вкратце рассказал ему об условиях перелета, предупредил о возможном риске. Предложил обеспечить семью, и выдать жалованье вперед деньгами и продуктами. Солдат кивал, поддакивал, но слушал рассеянно.
— Как, вам известно, — спросил он, — люди там, или чудовища обитают?
Лось крепко почесал в затылке, засмеялся:
— По-моему — там должны быть люди. Приедем, увидим. Дело вот в чем: уже несколько лет на больших радиостанциях в Европе и в Америке начали принимать непонятные сигналы. Сначала думали, что это — следы бурь в магнитных полях земли. Но таинственные звуки были слишком похожи на азбучные сигналы. Кто-то настойчиво хочет с нами говорить. Откуда? На планетах, кроме Марса, не установлено пока жизни. Сигналы могут итти только с Марса. Взгляните на его карту, — он, как сеткой, покрыт каналами. Видимо, там есть возможность установить огромной мощности радиостанции. Марс хочет говорить с землей. Пока мы не можем отвечать на эти сигналы. Но мы — летим на зов. Трудно предположить, что радиостанции на Марсе построены чудовищами, существами, не похожими на нас. Марс и земля, — два крошечные шарика, кружащиеся рядом. Одни законы для нас и для них. Во вселенной носится живоносная пыль, семена жизни, застывшие в анабиозе. Одни и те же семена оседают на Марс и на землю, на все мириады остывающих звезд. Повсюду возникает жизнь, и над жизнью всюду царствует человекоподобный: нельзя создать животное, более совершенное, чем человек, — образ и подобие Хозяина Вселенной.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
